43

[1] [2] [3]

*

В жизни отдельных личностей, как и в жизни целых народов, самые страшные конфликты разгораются именно между двумя преследуемыми. Только в сентиментальных заветных желаниях, весьма распространенных в определенных кругах, преследуемые и обездоленные всех видов и толков всегда объединяются в порыве солидарности и как один человек шагают на баррикады, чтобы бороться с жестоким угнетателем. На деле же, два сына одного отца, жестоко издевающегося над ними, не обязательно становятся союзниками, и не всегда общность судьбы сближает их. Довольно часто бывает, что в брате своем они видят не собрата по судьбе, а отражение лица их общего угнетателя.

Возможно, именно таковы взаимоотношения между евреями и арабами на протяжении вот уже ста лет.

Европа, издевавшаяся над арабами, унижавшая и обиравшая их (а орудием Европы были и империализм, и колониализм, и эксплуатация, и подавление), именно она, Европа, преследовала и угнетала также и евреев. В конце концов, Европа позволила или помогла немцам уничтожить евреев на всех просторах европейского континента, убить их почти всех. Но арабы, глядя на нас, видят перед собой не горстку нервных беженцев, чудом уцелевших в Катастрофе, а добравшуюся до здешних мест новую, заносчивую Европу-колонизатора, Европу, более изощренно выжимающую все соки, хитростью вернувшуюся на Восток, на этот раз в маскарадном костюме сионизма, — чтобы вновь эксплуатировать, экспроприировать и грабить.

А мы, с нашей стороны, глядим на арабов и видим перед собой не жертв, нам подобных, не братьев по несчастью, а казаков-погромщиков, кровожадных антисемитов, переодевшихся нацистов: словно наши гонители-европейцы, возродившись, появились здесь, в Эрец-Исраэль, украсили свои головы кафией и отрастили усы, но это те же изощренные, опытные убийцы, проливающие нашу кровь, испокон веков сосредоточенные только на одном — перерезать горло евреям ради собственного удовольствия и забавы.

*

В сентябре, октябре и ноябре 1947 года у нас, в квартале Керем Авраам, все еще не знали — то ли надеяться на то, что Генеральная Ассамблея ООН утвердит рекомендации специального комитета UNSCOP, то ли — и, может, это даже лучше — на то, что британцы не бросят нас на произвол судьбы, «одиноких и беззащитных среди моря арабов». Многие надеялись на то, что вскоре и в самом деле будет создано свободное Еврейское государство. Надеялись, что будут отменены запреты на репатриацию, наложенные британцами, и сотни тысяч еврейских беженцев, гниющих после поражения Гитлера в лагерях для перемещенных лиц в Европе, а также на Кипре (где англичане держат под арестом сосланных туда нелегальных репатриантов), — все эти люди, которые видят в Эрец-Исраэль свой единственный дом, смогут наконец-то поселиться здесь. Вместе с тем, за спиной этих лучезарных надежд звучали (шепотом) опасения, что, не приведи Господь, миллионы здешних арабов при поддержке регулярных армий стран Арабской лиги поднимутся и без усилий перережут шестьсот тысяч евреев, едва только британцы свернут свою власть.

В бакалейной лавке, на улице, в аптеке открыто говорили об Освобождении, которое вот-вот станет реальностью. Говорили, что Моше Шерток и Элиэзер Каплан наверняка вскоре станут министрами в первом еврейском правительстве, которое создаст Бен-Гурион в Хайфе или в Тель-Авиве. И говорили (шепотом) о прославленных еврейских генералах, которые уже приглашены из диаспоры: эти военачальники, служившие в Красной Армии, в американских ВВС и даже в британском военно-морском флоте, примут на себя командование еврейской армией, которая будет здесь создана, едва закончится власть британцев.

Но втайне, дома, под одеялом, в приглушенном свете шептали: «Кто знает? Быть может, британцы все-таки отменят свой уход из Эрец-Исраэль? Быть может, они вовсе и не собираются уходить отсюда, и все это — не более чем хитроумный маневр гнусного Альбиона, маневр, цель которого в том, чтобы сами евреи под угрозой близящегося полного их уничтожения обратились к британцам и попросили не оставлять их на произвол горькой судьбы? И тогда Лондон потребует от евреев — в обмен на продолжение британского покровительства — полностью отказаться от террора, сдать все накопленное нелегальное оружие, выдать британской секретной службе все подпольные организации? Быть может, в самую последнюю минуту британцы изменят свое решение и не выдадут всех нас, не подставят под ножи арабских убийц? Быть может, хотя бы здесь, в Иерусалиме, оставят регулярные армейские подразделения, чтобы защитить нас от арабского погрома? А быть может, Бен-Гурион со своими товарищами там, в благодушно настроенном Тель-Авиве, не окруженном со всех сторон арабами, быть может, они все-таки одумаются в самую последнюю минуту и откажутся от авантюры, называемой «Еврейское государство» в пользу некоего скромного компромисса с арабским миром и с исламскими массами? Или, быть может, ООН все же заблаговременно пришлет сюда вооруженные силы нейтральных стран, чтобы заменить британские подразделения и защитить, по крайней мере, Святой город, если уж не всю Святую Землю от угрозы кровавой бойни?

*

Азам-паша, генеральный секретарь Арабской лиги, угрожал евреям: «если они и в самом деле осмелятся даже попытаться создать сионистское государство хоть на одной пяди арабской земли», арабы «утопят их в еврейской крови», и Ближний Восток будет свидетелем ужасов, «по сравнению с которыми побледнеют даже деяния монгольских завоевателей». Глава правительства Ирака Музарех ал-Баджаджи, со своей стороны, советовал евреям «собраться и убраться, пока не поздно», ибо арабы уже поклялись, что после их победы не останется в живых ни одного еврея, кроме тех немногих, что проживали в Палестине еще до 1917 года. Но и им «будет милостиво позволено найти прибежище под сенью ислама, они будут терпимы под исламским знаменем, но при условии, что раз и навсегда они прозреют, отвергнут сионистский яд и вновь станут религиозной общиной, знающей свое место под покровительством исламских народов, общиной, живущей по законам и обычаям ислама». «Евреи, — утверждал проповедник в большой мечети Яффо, — вообще не народ и не совсем религия: ведь всем известно, что Бог, всемилостивый и милосердный, сам ненавидит их, поэтому и осудил их на то, чтобы были они прокляты и ненавидимы на веки вечные во всех странах их рассеяния. Жестоковыйные, сыны жестоковыйных, эти евреи: пророк Мухаммад протянул им руку — а они плюнули на него, Иса (Иисус) протянул им руку — они убили его. Даже пророков собственной презренной религии они обычно побивали камнями. Не зря решили все народы Европы избавиться от них раз и навсегда, а теперь эта Европа злоумышляет выбросить их всех к нам, но мы, арабы, не позволим народам Европы сливать сюда свои сточные воды. Мы, арабы, мечом нашим выкорчуем эти сатанинские козни — превратить святую землю Палестины в свалку отбросов со всего мира».

А этот человек из магазина женской одежды тети Греты? Этот добрый араб, спасший меня из ловушки тьмы и несший в своих объятиях, когда мне было всего четыре или пять лет, человек с мешками под глазами, с коричневым усыпляющим запахом, с портновским сантиметром на шее, свисавшим справа и слева ему на грудь, с теплой щекой, поросшей седоватой приятной щетиной? Этот несколько сонный располагающий к себе человек, чья смущенная улыбка, промелькнув на губах, тут же пряталась под седыми мягкими усами? С квадратными очками в коричневой оправе, спустившимися на самый кончик носа, как у старого столяра? Этакий папа Карло, который двигался медленно-медленно, устало волоча ноги, в лабиринте вешалок с женской одеждой? Он-то и извлек меня из карцера, сказав при этом хриплым голосом, тем голосом, что я буду с дрожью в сердце вспоминать всю жизнь: «Довольно, мальчик, все хорошо, мальчик, все хорошо». Как, и он тоже? «Готовит сейчас свой кривой кинжал, точит его лезвие и собирается зарезать всех нас»? И он тоже прокрадется на улицу Амос в середине ночи с длинным кривым ножом в зубах, перережет мне горло, зарежет папу и маму и «утопит всех нас в крови»?

*

Бодрствуй, ветер, бодрствуй,
Прекрасны ночи Ханаана.
На голос шакала сирийского
Ответит гиена египетская.
Абед ал- Кадр, и Спирс, и Хури
Смешивают яд с горечью.
Буйный весенний ветер
Гонит облака по небу.
Девушка, вооруженная, настороженная,
Патрулирует ночной Тель-Авив.
Кибуц Манара стражем стоит на утесе,
Больной, с воспаленными глазами… [21]

Но еврейский Иерусалим не был ни молодым, не вооруженным, ни стоящим на страже. Он скорее походил на провинциальный городок из произведений Чехова: перепуганный, растерянный, наполненный сплетнями и ложными слухами, беспомощный, ошеломленный неразберихой и тревогой.

Двадцатого апреля 1948 года Давид Бен-Гурион после беседы с Давидом Шалтиэлем, командующим еврейскими вооруженными силами в районе Иерусалима, записывает в своем дневнике ответ последнего на вопрос, каким он видит еврейский Иерусалим:

«Человеческий элемент в Иерусалиме: 20 % нормальных, 20 % привилегированных (университет и тому подобное), 60 % странных (провинциалы, средневековье и прочее)». [22]

(Трудно сказать, улыбался ли Бен-Гурион, записывая в своем дневнике эти строки, но, так или иначе, наш квартал Керем Авраам не входил ни в первую категорию, ни во вторую).

В лавке зеленщика Бабаева наша соседка госпожа Лемберг говорит:

— Но я им уже больше не верю. Никому я больше не верю. Все это — одна гигантская интрига.

Госпожа Розендорф прерывает ее:

— Ни в коем случае нельзя так говорить. Извините. Вы уж, пожалуйста, извините меня за это замечание: подобные разговоры еще более разлагают мораль всего народа. Что вы себе думаете? Что наши парни согласятся пойти сражаться за вас, рисковать своими молодыми жизнями, если вы будете утверждать, что все это — только интриги?

Зеленщик замечает:

— Я арабам не завидую. Есть в Америке такие евреи, что вскоре снабдят нас атомными бомбами.

Моя мама говорит:

— Эти луковицы не кажутся мне достаточно хорошими. И огурцы — не очень…
[1] [2] [3]



Добавить комментарий

  • Обязательные поля обозначены *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.